Алексей остановился у калитки так резко, будто кто-то невидимый схватил его за плечо. Аксинья не улыбнулась. Только сильнее сжала руки на груди и внимательно посмотрела на него — не как женщина на любимого мужчину, а как человек, который слишком долго ждал и уже почти перестал верить.
— Ну здравствуй, Лёша, — тихо сказала она.
— Здравствуй.
Между ними повисла тяжёлая пауза. Где-то за сараями лениво брехнула собака, скрипнул колодезный журавль, а солнце жгло так, будто хотело выжечь всю деревню дотла.
Алексей шагнул ближе.
— Я поговорить пришёл.
— Через семь лет решил поговорить? — в её голосе вдруг появилась жёсткость. — Или снова ненадолго?
Он поморщился. Именно этого разговора он боялся больше всего.
Семь лет назад Алексей уехал на заработки в город. Обещал вернуться через месяц. Потом писал реже. Потом совсем исчез. Аксинья осталась одна — с больной матерью, хозяйством и деревенскими пересудами. Люди любили чужую беду больше праздников.
— Я виноват, — выдохнул он. — Знаю.
— Не знаешь, — резко ответила она. — Ты не видел, как мать умирала зимой. Не слышал, что люди про меня говорили. Не видел, как ко мне сватался пьяный Семён только потому, что думал — такую, как я, любой возьмёт.
Алексей отвёл глаза. Имя Семёна он помнил хорошо. Здоровый, грубый мужик с мутными глазами и тяжёлыми кулаками. Полдеревни его боялось.
— Я ведь ждала тебя, Лёша, — уже тише сказала Аксинья. — Дура была…
Он хотел что-то ответить, но в этот момент со стороны улицы послышался хриплый смех.
У калитки появился Семён Круглов.
От него пахло самогоном даже на расстоянии. Расстёгнутая рубаха прилипла к мокрой груди, а в глазах уже блестела пьяная злость.
— О-о, какие люди, — протянул он, ухмыляясь. — Вернулся герой городской. И сразу к бабе чужой полез?
Алексей медленно повернулся.
— Иди своей дорогой, Семён.
— А если не пойду?
Аксинья побледнела.
В Берёзовке все знали: если Семён выпил — жди беды. Драки начинались с одного слова.
Семён подошёл почти вплотную.
— Ты где был столько лет, Воронцов? Пока она тут одна хромала по грязи, ты по городам шлялся. А теперь явился — и сразу жениха из себя строишь?
Алексей сжал кулаки.
— Я сказал — уйди.
— А то что?
И тут произошло то, чего никто не ожидал.
Аксинья вдруг шагнула между ними.
— Хватит! — крикнула она так громко, что даже соседские куры всполошились. — Надоели оба! Один исчез, другой житья не давал! Думаете, я вещь какая-то?!
Семён зло сплюнул в пыль.
— Ещё пожалеешь, Аксинья.
Он развернулся и медленно пошёл прочь, но перед уходом бросил на Алексея такой взгляд, от которого по спине пробежал холод.
И тогда Алексей впервые почувствовал: беда только начинается.
Вечером над Берёзовкой повисла тяжёлая духота. Воздух был густой, неподвижный, словно перед большой грозой. В домах зажигались окна, слышался звон посуды, лай собак, редкие голоса, но деревня всё равно казалась настороженной. Будто люди чувствовали: назревает что-то недоброе.
Алексей сидел у старого колодца возле своего дома и курил одну папиросу за другой. После разговора с Аксиньей внутри всё перевернулось. Он думал, что приедет — и жизнь сама встанет на место. Что достаточно просто вернуться. Но реальность оказалась куда жёстче.
Скрипнула калитка.
На пороге появился дед Прохор.
— Не спится? — спросил старик, присаживаясь рядом.
— А тебе?
— Мне восемьдесят третий год. В моём возрасте сон — дело случайное.
Алексей невольно усмехнулся.
Некоторое время они молчали. Потом дед неожиданно сказал:
— Ты ведь не всё ей рассказал.
У Алексея напряглось лицо.
— О чём ты?
Старик посмотрел прямо ему в глаза.
— О городе. О той женщине. И о ребёнке.
Слова ударили сильнее кулака.
Алексей резко поднялся.
— Кто тебе сказал?
— Земля слухами полнится, Лёша. Особенно деревенская. Тут даже ветер лишнего не утаит.
Он отвернулся. В груди медленно поднималась тяжесть, от которой хотелось выть.
Да. В городе была другая жизнь. Другая женщина. Короткая, глупая попытка забыть Аксинью. Всё закончилось быстро — скандалами, долгами и рождением сына, которого он почти не видел. А потом та женщина исчезла, оставив ребёнка своим родителям и уехав неизвестно куда.
Именно тогда Алексей понял, насколько пустым стал.
— Я хотел рассказать, — тихо произнёс он.
— Хотел — не значит рассказал.
В этот момент где-то в конце улицы послышался крик.
Потом ещё один.
Оба одновременно обернулись.
По деревне бежала соседка Аксиньи, Марфа, размахивая руками.
— Пожар! Господи, пожар у Беляевых!
Алексей сорвался с места раньше, чем успел подумать.
Когда он добежал до дома Аксиньи, пламя уже вырывалось из сарая. Огонь трещал жадно, ярко, разбрасывая искры по сухой траве. Люди выбегали из домов с вёдрами, кто-то кричал, кто-то матерился.
Аксинья стояла босиком у ворот, растерянная и бледная.
— Там коза! — закричала она. — И документы в сарае!
Алексей бросился прямо в дым.
Жар обжигал лицо. Дышать было почти невозможно. Сквозь треск дерева он услышал испуганное блеяние. Нащупал верёвку, вытащил обезумевшую козу наружу. Люди закричали ему что-то вслед, но он снова рванул внутрь.
Когда он выбежал обратно с железной коробкой документов, крыша сарая рухнула.
Толпа ахнула.
Аксинья подбежала к нему.
— Ты с ума сошёл?!
Он хотел ответить, но вдруг заметил в стороне Семёна.
Тот стоял в тени возле забора. Спокойный. Слишком спокойный для человека, смотрящего на пожар.
И главное — на его сапоге Алексей увидел тёмное пятно керосина.
И тогда внутри всё похолодело.
Это был не случайный пожар.
Ночь опустилась на Берёзовку тяжёлая, густая, почти чёрная. После пожара деревня долго не спала. Люди ещё шептались у колодцев, обсуждали случившееся, гадали — загорелось само или помог кто. Но вслух имя Семёна никто не произносил. В Берёзовке боялись не только кулаков, но и последствий.
Алексей сидел на крыльце дома Аксиньи. Его руки всё ещё пахли дымом и гарью. На виске темнел ожог, рубаха была порвана, но он будто не замечал боли.
Аксинья вынесла таз с холодной водой и молча поставила рядом.
— Приложи, — тихо сказала она.
Он послушался. Некоторое время слышался только стрёкот сверчков.
Потом Аксинья вдруг произнесла:
— Ты ведь опять что-то скрываешь от меня.
Алексей медленно поднял голову.
Скрывать дальше было бессмысленно.
— У меня есть сын.
Она застыла.
Даже воздух между ними будто оборвался.
— Что?..
— В городе… у меня была женщина. Всё вышло глупо. Я думал, смогу забыть тебя. Не смог.
Аксинья побледнела так сильно, что Алексей испугался — сейчас упадёт.
— И ты молчал?
— Боялся.
— Чего?!
— Что потеряю тебя окончательно!
Голос его сорвался впервые за много лет.
Аксинья отвернулась. Глаза её блестели не только от слёз — от той боли, которая копится годами.
— Ты уже потерял, Лёша, — прошептала она. — Ещё тогда.
В этот момент калитка с грохотом распахнулась.
Во двор ввалился Семён.
Пьяный. Злой. С охотничьим ружьём в руках.
— Красиво сидите! — прохрипел он. — Душевно! Пока вся деревня шепчется!
Алексей мгновенно поднялся.
— Уходи, Семён.
— А то что? Опять в героя сыграешь?
Аксинья испуганно отступила к стене дома.
Семён ткнул ружьём в сторону Алексея.
— Думаешь, лучше меня? Думаешь, она тебя дождалась? Да она ревела по ночам так, что полдеревни слышало!
— Замолчи.
— Нет уж! Пусть знает! Я ведь помогал ей, пока тебя не было! Дрова таскал, крышу чинил! А она всё тебя, дурака, ждала!
В его голосе вдруг прорвалась не только злость.
Отчаяние.
Настоящее, страшное человеческое отчаяние человека, которого никогда не любили.
И именно это оказалось страшнее всего.
Семён дёрнул затвор.
Алексей шагнул вперёд.
Выстрел оглушил двор.
Аксинья вскрикнула.
Птицы сорвались с деревьев.
На секунду всё замерло.
Потом Семён медленно опустил ружьё и осел на колени.
Он стрелял не в Алексея.
В воздух.
И теперь плакал — тяжело, по-мужски, не скрываясь.
— Да пропадите вы оба… — хрипло выдавил он. — Не могу я больше так…
Ружьё выпало из его рук.
Через час его увёл участковый.
А под утро над Берёзовкой наконец пошёл дождь.
Тёплый. Медленный. Настоящий.
Алексей и Аксинья сидели на крыльце молча. Между ними всё ещё стояла боль, недоверие, прошлое. Но впервые за долгие годы — появилась правда.
А правда иногда страшнее любви.
Но только с неё начинается что-то настоящее.
